Предисловие о моменте
Эту статью я решил написать и опубликовать 22 ноября не случайно. Это в нашей стране День психолога. Мне все кажется, что психологи в долгу перед нашим обществом, поэтому в день своего профессионального праздника должны внести какой-то хотя бы совсем скромный свой вклад в дело борьбы за мир (слово «мир» при этом понимается в смысле мирной жизни, а не в смысле «территория русского мира»).
Предисловие об адресате.
Этот текст написан прежде всего для русского (российского) читателя — не потому, что мне нечего сказать украинскому или международному, а потому, что критическое слово весит больше там, где у автора есть моральное право его произнести: среди своих. Поэтому упрёки в тексте распределены не поровну: к своей стороне я старался быть даже строже. Это не двойной стандарт, а разная мера ответственности за своих и за других. Термины и исторические представления я использую в том виде, в каком они привычны и понятны россиянину; это уступка языку разговора, но не ослабление моральных требований к своим.
1. Почему переговоры бесплодны
Почему никто из серьёзных политологов не ожидал результатов от трёхсторонних переговоров в Абу-Даби 10–11 ноября? Даже тенденциозные пропагандисты сами признавались, что уже ничего не ждут.
Объяснение простое: стороны ещё на прежних раундах показали, что переговоры для них — не повод менять акценты в требованиях и не повод отказываться от обвинительного уклона. Доминирующая тактика — назову её «конфронтационным доминированием» — состоит в том, чтобы конвертировать военные достижения в жёсткие требования, и… всё. Переговорная позиция оказывается почти тождественной пропагандистской риторике; а поскольку пропаганда не меняется, ждать прогресса неоткуда.
Сторонники «войны до победного конца» назовут это героическим упорством. Но хлесткое высказывание «Ни пяди своей земли не отдадим!» звучит с небольшими вариациями с двух сторон — и это признак не силы, а подмены переговорной логики пропагандистской.
2. Что отличало бы конструктивный подход
От конструктивных переговоров мы вправе были бы ожидать стремления понять исторически обусловленную разницу в мировосприятии и в трактовке причин конфликта; попытки преодолеть когнитивный конфликт, осознав разницу картин мира. Проще говоря — «поставить себя на место другого». Попробуем проделать этот мысленный эксперимент на конкретном материале.
3. Две точки отсчёта
Украинская официальная позиция (будем называть её позицией киевского режима, отдавая должное принятым в России оборотам) берёт за точку отсчёта эпоху после 1991 года, закреплённую пакетом документов, подписанных в том числе Россией, — Будапештским меморандумом 1994 года и договором Россия–Украина 1997 года. Отсюда лозунг: «только границы 1991 года справедливы». Период 1945–1991 для этой позиции — ушедшая эпоха, а не источник норм и правил для нынешней Большой игры.
Российские патриоты исходят из картины мира, сложившейся по итогам Второй мировой войны (отсюда и сравнения нынешних встреч «большой тройки» с Ялтой 1945 года). Для них нынешняя эпоха — непрерывное продолжение 1945 года: холодная война, оттепель, разрядка, перестройка — всё это одна эпоха борьбы за суверенитет, хотя и с разными нюансами. В российской логике события 1991 года и нынешняя конфронтация — попытка враждебных сил взять реванш за поражение 1945 года. Для Украины и поддерживающих её европейцев реваншист и агрессор — наоборот, Россия, нарушившая в 2022 году признанные границы независимой соседней страны в попытке взять реванш за распад СССР. А статус Украины «глазами российского патриота» определяется логикой 1945 года: Украина — это даже если не часть единого государства, то уж точно зона влияния России, где она не потерпит чужих вооружённых сил. ООН в её нынешнем виде сложилась в 1945 году при прямом участии СССР (постоянного члена Совета безопасности и в настоящее время) — и для российских патриотов это не историческая деталь, а действующая рамка.
Обе картины внутренне логичны. Обе неполны. И ни одна сторона не предпринимает на переговорах попытки сформулировать «внутреннюю правду» другой. Во всяком случае, это именно так выглядит, если судить по тому, что стороны выносят в публичное информационное поле. Может быть, что-то более примирительное звучит «не для прессы», но об этом нам остаётся только догадываться. Скорее всего, ничего такого, увы, не происходит.
4. Долг трагической памяти: три смысла
Понятие, вынесенное в заголовок, я использую в трёх разных смыслах, и их стоит различать.
Во-первых, как описание психологического фактора. Священная память о миллионах жертв Великой Отечественной в России не просто сохраняется, а нарастает — на фоне противоречий с Коллективным Западом. Украине же в последние годы свойственна обратная тенденция: отход от культа памяти павших в ВОВ, а местами — поворот к увековечивания памяти о противниках СССР. Отсюда особое нравственное чувство россиян-патриотов: для них «чужие войска на Украине» — экзистенциальная угроза, как в 1941–1944 годах, когда Украина была оккупирована гитлеровскими войсками. Приписывать россиянам только «алчность империалистов» — неправда, и эта неправда закрывает путь к взаимопониманию.
Во-вторых, как нормативный проект: совместный долг трагической памяти перед безвинными жертвами нынешней войны — и русскими, и украинскими. Трагедия, которую они разделили, — это трагедия утраченного взаимопонимания.
В-третьих, как задачу трансформации: сегодня этот долг работает в пользу продолжения войны, а должен работать в пользу мира.
Некоторым читателям сам концепт «долг трагической памяти» без разработки механизма перехода от декларации к социальной технологии может показаться лишь»пустым и прекраснодушным лозунгом». Стоит задача превратить этот концепт в операциональную технологию взаимопонимания, и это гораздо сложней, чем концепт заявить. И эта задача в данной стать лишь намечена. Надо думать, как эту задач решать в будущем.
5. Симметрия признаний
Взаимопонимание нельзя навязать силой: силой навязывают страх, а от страха мечтают освободиться, уничтожив его источник. Отсюда — реки крови. Тактика конфронтационного доминирования годится лишь для переговоров об условиях капитуляции, но ни одна сторона не близка к такому военному успеху.
Слово «ничья» на переговорах не звучит — а без признания того, что стороны подошли к паритету, не будет ни взаимного прощения, ни прочного мира. Под «ничьей» я здесь НЕ имею в виду конкретную конфигурацию границ (это предмет отдельного разговора и решения самих сторон, хотя большинство нейтральных стран советуют остановиться прямо по линии ЛБС). Понятие «ничья» — это скорее принцип морального равенства сторон: продуктивные переговоры начинаются с признания равного права сторон на существование и безопасность, а не с требования капитуляции.
Что могли бы сказать украинские делегаты российским? Примерно это: «Мы понимаем, что для многих россиян Украина — не просто сосед, а часть собственной исторической памяти и родственной идентичности; мы не требуем от вас отказа от этой памяти. Но мы требуем признания нашей государственности и нашего права самим определять свою судьбу». А что российские — украинским? «Мы понимаем, что для многих украинцев 24 февраля 2022 года стало их 22 июня 1941 года — вероломным нападением, с которого началась новая эпоха. Мы не разделяем вашу трактовку истории, но понимаем её внутреннюю логику». И симметрично: «Мы понимаем, что для жителей Донбасса и Крыма такая же новая эпоха началась еще в 2014 году, когда «добробаты» стали силой заставлять их отречься от исторических связей с Россией».
Такие признания не означают согласия по территориям, но признание равной ответственности за эскалацию конфликта. Они означают признание субъективной реальности другой стороны — минимальное условие для того, чтобы переговоры перестали быть имитацией.
6. Об избирательности признания (аналогия с Израилем)
Здесь уместна и аналогия с Израилем. Долг трагической памяти перед жертвами Холокоста в известные моменты служил для израильтян моральным оправданием их «ответной агрессивности» — достаточно вспомнить тотальную бомбардировку сектора Газа в ответ на жуткий теракт 7 октября 2023 года. Но в этом же плане россияне имеют по итогам ВОВ не меньше оснований считать себя исторически травмированным народом, пережившим истребительную по масштабу и по замыслу войну (оставляю в стороне юридическую квалификацию термина «геноцид» — она требует отдельного разговора). И здесь важно точно разделить две вещи: само страдание советского народа в войне мировым общественным мнением по большому счёту признаётся — 27 миллионов потерь известны и не оспариваются. Мировое общественное мнение (МОМ) в своем прозападном исполнении не признаёт другое — особый моральный статус, который Россия из этого страдания обретает. Именно эта избирательность и есть проблема, и не только для России. Да, самоощущение «жертвы геноцида» не должно оправдывать снижение договороспособности — это касается любого народа, включая наш; но и мировое общественное мнение не должно работать избирательно, признавая травму моральным ресурсом для одних и отказывая в этом другим. Избирательность признания — общая болезнь современного МОМ, и она мешает не только нам, но и делу взаимопонимания в целом.
7. Ястребы и победные мифы
Пока информационную среду и на Украине, и в России во многом определяют так называемые «непримиримые». Они склонны так сами называть себя. Но на поверку это те, кто на радио, на телевидении и в Интернете банально изощряется в оценочных эпитетах, злорадствует и глумится, выдавая это за «презрение к врагу». И пока они торжествуют, прозрения ждать не приходится. Причём такие люди с обеих сторон фактически подпирают друг друга: существование ястребов «на той стороне» требует выдвижения своих. Русские ястребы, предлагающие «повторить и взять если не Париж, то Берлин», служат наглядным пособием для европейских русофобов; украинские ястребы, призывающие к «ответке по полной», — наглядным пособием для российских. Поэтому мораторий на информационно-психологическую войну в СМИ для продуктивных переговоров важнее моратория на боевые действия.
Сделаю оговорку: президенты двух стран — этот вовсе не самые «отпетые ястребы» в своих странах, и порой видно, как они сопротивляются давлению радикалов. В большей степени это, по моему мнению, относится к В.В. Путину (по одной из распространённых интерпретаций, которую западные политологи оспаривают, он долгие годы сопротивлялся прямому вовлечению ВС РФ в конфликт несмотря на торпедирование украинцами минских соглашений), в меньшей — к Зеленскому. Но оба связали себя лозунгами «Мы победим!», и потому именно им труднее всего совершить морально-психологический сдвиг к сочувствию. Хотя именно от их слов и действий гораздо быстрей, чем от других, процесс бы поменял вектор развития.
Военная пропаганда — джин, выпущенный из бутылки; он живёт своей жизнью и формирует миф о победоносном ходе конфликта. Усмирить этого джина может только честная и реалистичная оценка случившегося. Победный миф грозит тяжёлым отрезвлением: для украинцев — Крымом, как бы «вдруг» голосующим за присоединение к РФ, и уязвимостью мостов через Днепр; для россиян — гибелью крейсера «Москва» (по данным моих опросов, этой долгое время самой болезненной потерей за годы СВО), а теперь и уязвимостью Крымского моста. Разговор о вреде победных мифов — предмет отдельной статьи, но без их разоблачения люди не осознают необходимости нового, совместного долга трагической памяти. В 2022 году я прогнозировал, что от утомления конфликтом прозрение начнет проявляться в настроениях масс через 3 года. Но похоже, что и в этом пессимистическим (для того времени) прогнозе я ошибся. Таково дурманящее мозг воздействие «победного мифа».
8. О посредниках
Отдельно скажу о посредниках на переговорах. Я не утверждаю, что они бесполезны вообще: третья сторона нужна для гарантий, для верификации, для «сохранения лица». Но сейчас речь о более узком. Нынешние посредники ставят вопрос о «прагматической сделке» — и в этой рамке вопрос о прочном мире как ценностном, эмоционально-духовном понятии просто не ставится. Посредник, менее эмоционально вовлечённый в конфликт, уводит фокус от необходимости найти правильный морально-психологический поворот в дискуссии — не по злому умыслу, а по самой логике своей роли. Главный барьер — отсутствие у сторон сознательной задачи прийти к взаимопониманию. Своекорыстные посредники этого барьера вообще не видят, а добросовестные видят, но приоритизируют иное. Отчасти дело и в том, что взаимные привязанности и обиды русских и украинцев — отношения, если позволить себе психоаналитическую метафору, эмоциональной взаимозависимости — внешнему наблюдателю на эмоциональном уровне трудно доступны. Повторю: посредники нужны для технических гарантий; а работу взаимопонимания стороны должны проделать сами. Это как плыть: не прыгнув в воду и не начав плыть, нельзя научиться плавать, то есть нельзя начать реально двигаться навстречу друг другу. Пока же у меня лично такое впечатление: пловцы стоят на стартовых тумбочках и показывают друг на друга пальцем: «А вот он не хочет плыть!».
9. Заключение
Долг трагической памяти — не прекраснодушное пожелание, а реальная сила. Сегодня она работает на войну. Чтобы она работала на мир, нужны три вещи: различение описательного, нормативного и операционально-стратегического смыслов этого необычного для политологов понятия. Нужны симметричные взаимные признания субъективной правды сторон — не как уступка, а как условие переговоров. Без третьего пункта первые два останутся призывами, и это самое уязвимое место данной статьи, которая обязана быть короткой. Ирану и Ираку потребовалось семь лет, чтобы осознать бесперспективность братоубийственной войны. Нам, кажется, свойственно упорствовать даже дольше — едва ли не до 2030 года (!). Так выглядят сейчас перспективы по тональности состоявшихся переговоров. Тем важнее не ждать, пока долг памяти сам развернётся, а сознательно работать над его разворотом. Его нельзя развернуть «в ответ», первый шаг навстречу кто-то должен сделать один — тот, кто мудрей, сильней и добрей. Без первого шага не будет второго, ответного.
P.S.
Допускаю, что читателю, который прочтет только одну эту статью, будет к чему в ней придраться — ну так, чтобы остаться при своем мнении. Я написал эту статью в надежде на моих подписчиков — тех, кто уже знаком с контекстом моих прежних публикаций на «блоге Шмелева» по этой теме. Я например, пытался и раньше содействовать тому, чтобы хотя бы у моих читателей не развивалась деструктивная обида на те страны и народы, которые поддерживают «сторону противника», пытался доказать, что эти деструктивные эмоции ведут не только Украину, но и Россию в направлении под образным названием «никуда». Вот один из примеров подобной статьи:
Чтобы русским с европейцами лучше понимать друг друга не стоит лезть слишком глубоко в историю… — Авторский блог А.Г. Шмелёва
Или вот критика исторической псевдонаучной теории о том, что раз в 100 лет Европа идет войной на Россию:
Кому-то покажется, что статья написана с позиции «абстрактного гуманиста». Осознаю этот риск. Но именно поэтому хочу завершить сегодняшний разговор таким категоричным утверждением: именно романтический гуманизм я вполне всерьез считаю этакой спасительной пилюлей для человечества, отравленного ядами группового эгоизма и приземленного прагматизма. Люди сами не понимают, как быстро они могут поменять свои взгляды и свои отношения к другим, если в их голове вдруг иначе расставляются… смысловые акценты (!). Нынешняя война должна быть обоюдно осмыслена как «совместная трагическая ошибка». Только тогда откроется путь к миру. А народы, которых принудили к миру только с помощью силы, всегда будут стремится к реваншу, ну хотя бы для того, чтобы освободиться от гнетущего страха и комплекса собственной слабости.


Добавить комментарий