Вчера на пресс-конференции, посвященной празднику 9 мая, Владимир Путин задал такой риторический вопрос по поводу вступления Финляндии в НАТО: «У нас что с Финляндией были какие-то территориальная споры?».

Вот на примере этого недоумения я бы и хотел сегодня высказаться и связать это свое высказывание с поиском правильного подхода к мирным переговорам, в которых по хорошему (для прочного решения) должны, конечно, принять участие представители Евросоюза, а не только России, Украины и США. Да, российское правительство ставит вполне разумный вопрос о том, что на таких переговорах надо добиваться согласованного понимания причин конфликта. Но это-то, как показала практика, сделать весьма и весьма непросто. Каждая сторона стремится анализировать события на такую историческую глубину, которая приводит к осуждению действий противника и оправдывает ее собственные действия.

Какую глубину имеет в виду Владимир Владимирович в своем риторическом вопросе насчет отношений с Финляндией? — Очевидно, на глубину до 1945 году и никак на раньше — до мирных решений ялтинской и потсдамской конференций, а также до образования нынешней ООН. Российская дипломатия по-прежнему берет за точку отсчета тот мировой порядок, который был установлен в 1945 году — по итогам второй мировой войны (хотя после 1991 года на карте той же самой Европы произошли существенные изменения).

А на какую глубину анализирует свои отношения с Россией финская политическая элита, когда принимает решение о вступлении в НАТО и сейчас возводит уже на границе с Россией масштабные военные объекты? — Очевидно, что Финляндия не просто «идентифицирует» себя с Украиной образца 2022 года, но прежде всего идентифицирует себя с самой собой же образца 1939 года, когда Лига наций признала Советский союз виновным в развязывании агрессии против Финляндии и исключила СССР из своего состава за эту агрессию.

Казалось бы, совсем не огромный по историческим меркам интервал в 6 лет между 1945 и 1939 годом, но этот интервал приводит к различным трактовкам. С точки зрения Финляндии, у страны имеются «самые весомые исторические причины» испытывать страхи перед могущественным и достаточно агрессивным соседом. А вот с нашей точки зрения, «мы не давали Финляндии никакого повода для вступления в НАТО».

А если посмотреть на самих себя — на историю СССР в 20 веке, то для нас даже еще более короткий интервал в 2 года — между 1939 и 1941 годами — дает возможность перевернуть на 180 градусов некий незримый «вектор исторической травмы». Именно 22 июня 1941 года СССР стал жертвой вероломного нападения со стороны Германии и ее союзников (одним из ее активнейших союзников, кстати, оказалась та же самая Финляндия). При этом в наших исторических учебниках история с сентября 1939 года до июня 1941 года и после июня 1941 излагалась почти всегда в… разных главах. Как будто эта история принадлежала к разным историческим эпохам. Ну как, в свою очередь, история России до октябрьской революции 1917 года и после октябрьской революции (хотя и до октября, и после октября еще несколько месяцев продолжалась Первая мировая война!).

Да, мы склонны не без оснований считать себя жертвой нападения 22 июня 1941 года — жертвой вероломного разрыва пакта о ненападении с Германией. А вот Польша склонна считать себя такой жертвой 1 сентября 1941 года, а Советский союз она склонна считать без всяких оснований присоединившимся к агрессии против Польши 17 сентября этого же года (интервал длиной только лишь в 17 дней). При этом Вы никак не сможете переубедить поляков, что 17 сентября 1939 года вовсе не СССР напал на Польшу, а даже наоборот… Польша попыталась взять Киев в 1920 году…

Таким образом, можно сколько угодно рассуждать об искажении истории Первой и Второй мировой войны (многие историки не без оснований считают Вторую продолжением Первой), но если нет общей методологии в определении того, кто и когда на кого напал и какие даты следует считать «точкой отсчета», то каждая сторона будет продолжать упорно считать себя «жертвой неспровоцированной агрессии», выбирая такие даты, которые ей для этого удобны.

Политическая интерпретация истории в угоду нынешней конъюнктуре международных отношений — это очевидный Тупик для любых попыток конструктивных переговоров (намеренно пишу слово Тупик с большой буквы, чтобы повысить значимость этого термина).. Как же нам выбираться из этого Тупика? Тут мне приходит в голову процитировать Вам одно из не самых популярных, но на мой взгляд очень остроумных изречений:

Конечно, тупики бывают разные в разном контексте. Как проинтерпретировать этот совет применительно к проблематике «исторической травмы»? Надо первым делом договориться на переговорах о «разумной дальности интервала исторической ретроспекции». Путин в своем риторическом вопросе, очевидно, имел в виду, что разумной дальностью лично он склонен считать период в отношениях с Финляндией после 1945 года (а может лишь на глубину собственного президентского срока — с 2000 года, мы сами точно не знаем, но не это сейчас важно). Ну и почему мы при этом полагаем, что Финляндия не будет выбирать для себя тот интервал исторической ретроспекции, который выгоден именно ей, или будем выражаться иначе — «тот интервал, который ее пугает»?

По моему убеждению, чтобы договориться, сторонам все-таки придется выполнить на переговорах очень важный предварительный шаг, которого, увы, сейчас совсем не видно широкой публике (по крайней мере по той информации, которая просачивается в публичную сферу). Это шаг называть условно можно так: встречное признание реальных оснований для «исторической травмы» (!) Именно после такого признание возникает возможность договориться о сокращении интервала исторической ретроспекции.

Как бы этот шаг прозвучал в наших отношениях с Финляндией? — В реплике такого типа: «Да, мы понимаем и признаем, что Финляндия имеет основания считать события 1939 года источником для своей «исторической травмы». Мы признаем, что на России, которая объявила себя официальным преемником СССР, лежит ответственность за неоднозначные события 1939 года, когда СССР фактически предъявил территориальные претензии к Финляндии. Но мы также просим признать Финляндию ответственной за блокаду Ленинграда с севера в 1941-1943 годах, что привело к катастрофическим жертвам среди мирного населения этого нашего города. Так что мы ПРОСИМ на двухсторонних переговорах с Финляндией отказаться от исторической причинности, которая вытекает из трагических событий 1939-1945 года.

Как Вы понимаете, дорогой читатель, я намеренно в этой статье отказался от того, чтобы применить эту же логику анализа «исторической травмы» к отношениям в паре Россия-Украина. Я намеренно выбрал относительно менее болезненный (на данный момент) контекст — отношения в паре Россия-Финляндия. Это, как я надеюсь, поможет более рационально понять, в чем заключается логика такого подхода.

В отношениях буквально КАЖДОЙ пары соседних стран в Европе (да и во всем мире, очевидно) бывали очень разные периоды: бывали периоды продолжительного добрососедства и мирной торговли, но и бывали периоды военных конфликтов, которые приводили к изменениям границ и даже к временному «включению в состав». Когда Польша предъявляет претензии к России, как к приемнику СССР, за агрессию 1939 (да и за катынский расстрел, да и за военные действия на территории Польши в 1944-1945 гг, включая неоказание помощи в момент варшавского восстания), то мы, конечно, можем полушутя-полусерьезно припоминать Польше не только войну 1920 года (и тысячи пленных красноармейцев, погибших в польских концлагерях), но и захват Москвы поляками в 1610-1612 гг. (при этом пропуская три раздела Польши в конце 18 века, а также подавление нескольких польских восстаний в 19 веке).

Что же именно, какой когнитивный прием должен помогать сторонам отсекать «негативный исторический опыт» и строить новые отношения конструктивно — как бы «с чистого листа»? Мне на ум приходят 3 договоренности по регламенту переговоров, которые должны работать постоянно и отражаться не только в репликах дипломатов «за столом», но и в средствах СМИ на момент ведения переговоров:

1) Мораторий (табу, если хотите) на смакование «исторических травм» прежних периодов истории. Сразу после признания за другой стороной права на «историческую травму» (обратите внимание, что речь идет не о констатации собственной травмы, ибо в этом выражается претензия, а о констатации чужой травмы), обе стороны должны принять мораторий на дальнейшее упоминания подобных аргументов.

2) Признание действующих политиков СВОБОДНЫМИ от тяжести преступлений, совершенных прежними поколениями политиков: мол, в прежние исторические эпохи существовали другие «нравы» и другие обычаи политической конкуренции, в ходе которой веками и тысячелетиями самым существенным аргументом была военная сила. Именно такое признание дает возможность нынешним руководителям на платить по историческим счетам, которые можно предъявить и к Германии (за Гитлера), и к СССР (за Сталина — за его попытки силой вернуть границы СССР к границам Российской империи), и к США (за Рузвельта, ответственного за уничтожение Дрездена в феврале 1945 года, и Трумана, при котором состоялась ядерная атака на Японию в августе 1945) и так далее.

3) Планетарная этика взаимозависимости (не хочется использовать термин «этика эпохи глобализации»). В нынешних новых исторических условиях должна работать логика экономической и информационной взаимозависимости сторон, не имеющая прямой связи и корреляции с военной силой как таковой. Если в прежние времена неравномерное экономическое развитие государств и народов приводило страны к необходимости силового пересмотра границ (или колониальных владений), то в нынешние времена экономические успехи какой-то из сторон, как правило, распределяются между всеми ее партнерами — теми странами, которые находятся в тесных экономических связях с преуспевающей страной.

Когда президент В.В.Путин говорит на той же вчерашней пресс-конференции, что России выгодно, чтобы экономическое сотрудничество между Китаем и США развивалось в мирном русле, то он фактически исповедует изложенную выше логику Нового Геополитического Мировоззрения — совершенно иного, чем то, которое доминировало на протяжении прежней человеческой истории. Тут же мы опять возвращаемся к моей дискуссии с такими «геостратегами», как Андрей Школьников, рассуждающими в рамках архаичной логики военно-политической конкуренции между странами и транснациональными элитарными группировками, опирающимися на «тайные операции» подконтрольных спецслужб (см. мои публикации на эту тему).

P.S.

На фото обложки — красноармейцы в польском концлагере. Подпись под этим фото в галерее «Яндекс-картинки» гласит: Фонд стратегической культуры fondsk.ru. По некоторым неточным данным в 1920-1922 годах в польском плену погибло до 30 тысяч красноармейцев. Это были сослуживцы, друзья и братья тех, кто вышел на поля сражений во Второй мировой. Так что даже «катынское преступление 1941 года» можно рассмотреть как «реакцию» на более раннее преступление, то есть на более раннюю «историческую травму», полученную уже не Польшей, а Россией.