«Наглость или начальник всегда прав?!» — подпись под фотоколлажем, попавшим в галерею «Яндекс.Картники» с сайта nbalanchak.livejournal.com. Эта картинка иллюстрирует один из тезисов данной статьи — тезис о том, что антиконкурентная стратегия поведения — один из ключевых аспектов авторитарного стиля руководства.

В своей последней статье, посвященной впечатлениям от конференции «Оценка персонала» (организатор — журнал «ШТАТ»), я выдвинул тезис о том, что «избегание психометрических тестов» — это частный случай антиконкурентной стратегии поведения. Вот прямая ссылка на эту предыдущую статью:

На конференции «Оценка персонала» опять ничего не слышно о психометрическом качестве инструментов. Почему? — Авторский блог А.Г. Шмелёва

Чтобы у читателя не сложилось такого мнения, что Шмелев А.Г. — это единственный этакий «оголтелый сторонник тестирования», который до такого додумался, я решил запросить помощи у нейросети «Алиса Про». Эта нейросеть привела немаленький список авторов со сходными представлениями и утверждениями. Данный список будет, очевидно, полезным для всех тех моих коллеги (регулярных читателей этого блога), кому тоже, как и мне, периодически приходится выступать в защиту метода тестов — в полемике с различными демагогами, отвергающими тесты ПОЛНОСТЬЮ — везде и всегда (!).

Ниже знакомлю Вас с достаточно подробной стенограммой моего очередного диалога с ИИ-системой «Алиса Про».

Реплика Шмелева

Алиса, я приведу для Вас определенный параграф из моей статьи на моего «авторском блоге А.Г.Шмелева», а Вы попытаетесь назвать известных Вам авторов (возможно, что не психологов, а экономистов и прикладных математиков), которые уже сформулировали ранее подобный тезис.

===================

Почему «избегание конкуренции» — это особая разновидность конкурентной стратегии? Дело в том, что когда люди, которые знают, что попадут в зону «значимо ниже медианы», голосуют против всякой конкуренции, то на самом деле они только на словах выступают за уравниловку для всех, а на деле — за подъем собственной позиции в рейтинге (!). Ведь тогда они оказывается «как все», а значит сравниваются с теми, кто оказывается в зоне медианы. За счет кого они достигают такого подъема собственного рейтинга? — За счет сильных, которых они опускают до своего уровня. Это понятно? Любая уравниловка на самом деле — это лишь особая метастратегия в конкуренции, направленная против сильных и в пользу слабых… Так что фактически, что такое «уравниловка» на языке теории конкуренции? — Это такая несправедливая конкуренция, при которой страдают интересы сильных и … более трудолюбивых. Постоянно ощущая на себе это несправедливое давление «уравниловки», сильные снижают свою мотивацию и недодают обществу всего того, что могли бы сделать для него. В переводе на язык той проблемы, которые затронул я сегодня, это демотивация более квалифицированных специалистов звучит так: «Зачем мне трудиться над обоснованием психометрической пригодности моих инструментов, если никто этого вообще не делает и вообще не ценит?».

Алиса

Интересный текст. Дайте подумать — тезис тут многосоставный, и разные его части формулировались в разных традициях. Попробую назвать авторов, которые раньше приходили к похожим мыслям.

Экономическая традиция

Фридрих фон Хайек — пожалуй, самый прямой предшественник. В «Дороге к рабству» (1944) и «Конституции свободы» (1960) он систематически аргументировал, что попытки принудительного уравнивания подрывают стимулы у наиболее продуктивных и ведут к снижению общего благосостояния. Его формулировка: уравнивание, достигаемое принуждением, неизбежно понижает уровень всех до наименее производительных.

Милтон Фридман — в «Капитализме и свободе» (1962) развивал аналогичную мысль: общество, ставящее во главу угла равенство результатов, а не равенство возможностей, демотивирует способных и трудолюбивых, в итоге проигрывают все.

Янош Корнаи — венгерский экономист, в работах о социалистической системе («Экономика дефицита», 1980; «Социалистическая система», 1992) детально описал механизм «уравниловки» как системного свойства плановой экономики, где выравнивание доходов ведёт к снижению мотивации и качества труда, а квалифицированные специалисты не получают адекватного вознаграждения.

Теория турниров и теория игр

Эдвард Лазер и Шервин Розен — в статье «Rank-Order Tournaments as Optimum Labor Contracts» (1981) показали, что участники с низкими способностями в турнирных (конкурентных) схемах оплаты объективно заинтересованы в устранении конкуренции, поскольку знают, что проиграют. Отказ от участия в турнире — это стратегический выбор, а не отказ от стратегии.

Томас Шеллинг — в «Стратегии конфликта» (1960) разрабатывал концепцию стратегического хода, где отказ от игры или ограничение собственных вариантов является самостоятельной стратегией, меняющей расклад сил.

Философская традиция

Роберт Нозик — в «Анархии, государстве и утопии» (1974) аргументировал, что любые «паттернированные» принципы распределения (включая уравнительные) требуют постоянного вмешательства в результаты добровольных обменов и тем самым нарушают права наиболее продуктивных.

Айн Рэнд — в «Атлант расправил плечи» (1957) довела этот тезис до художественной формулы: когда общество систематически наказывает сильных и вознаграждает слабых, сильные «выключаются» и прекращают производить. Знаменитое «Кто такой Джон Голт?» — это и есть вопрос о демотивации лучших.

Психология и социология

Дж. Стейси Адамс — теория справедливости (equity theory, 1963): если человек воспринимает соотношение своих вложений и результатов как несправедливое (в частности, когда его усилия обесцениваются уравниванием), он снижает трудозатраты. Это практически дословно совпадает с примером из текста Шмелёва про психометриста.

Леон Фестингер — теория социального сравнения (1954): люди определяют свою ценность через сравнение с другими. Те, кто ожидает оказаться ниже медианы, заинтересованы в смещении точки сравнения вниз — что и достигается через уравнивание.

«Крабовое ведро»

Сама метафора, которую Шмёлёв фактически описывает (слабые тянут вниз сильных, чтобы оказаться «как все»), широко известна как crab mentality / «крабовое ведро». В академической литературе этот феномен описывался, в частности, в работах по организационному поведению — Кэтрин Конгер и Ричард Раманан обсуждали, как групповое давление в организациях может быть направлено на снижение производительности «звёзд» до среднего уровня.

---

Если коротко: Шмелёв по сути переформулирует на языке психометрики и теории конкуренции классический тезис, который в наиболее развёрнутом виде был сформулирован у Хайека и Фридмана (экономика), Лазера—Розена (теория турниров), Адамса (психология мотивации) и Рэнд (художественная форма). Специфическая новизна, если она есть, — в приложении этого тезиса к рынку психодиагностических инструментов, а не в самом тезисе.

Реплика Шмелева

Спасибо, Алиса. Из этого списка мне знакомы были, пожалуй, только Хайек и Фестингер. В целом Вы правильно поняли контекст моего запроса к Вам и нашли адекватных авторов. Что мне не хватило? Кто связывал «антиконкурентную стратегию» и «антитестовое движение»? — То есть протест против применение тестов как количественного инструмента дифференциации знаний, навыков и достижений?

Алиса

Хороший вопрос — это уже более тонкий уровень. Связь «уравниловка как антиконкурентная стратегия» сама по себе хорошо известна, а вот прямое продолжение в «поэтому они и против тестов» — тема более узкая и менее систематизированная в виде единого тезиса. Но авторы есть, и вот кто наиболее релевантен.

Линда Готтфредсон

Пожалуй, ближе всех к тому, что формулирует Шмелёв. В статье «Suppressing Intelligence Research: Hurting Those We Intend to Help» (2005) и более ранней «Egalitarian Fiction» (1994) Готтфредсон прямо описала механизм: оппозиция тестированию интеллекта и способностей мотивирована не научными, а идеологическими соображениями — тем, что она называет «эгалитарной фикцией». Она показала, как давление против тестов (особенно в сфере найма) ведёт к тому, что тесты делают «менее надёжными и менее валидными» — то есть фактически опускают планку. Её тезис: противники тестов пытаются устранить не тест, а те различия, которые тест выявляет, потому что эти различия невыгодны определённым группам. 

Фрэнк Шмидт и Джон Хантер

В серии работ по валидности тестов общих способностей для найма (1981, 1984, 1998) Шмидт и Хантер показали, что оппозиция когнитивным тестам в найме (через концепцию «adverse impact» — то есть неравного проходного процента для разных групп) ведёт к отказу от требований к способностям и, как следствие, к падению качества работы у всех сотрудников, а не только у меньшинств. Они прямо характеризовали «теорию неблагоприятного воздействия» как приписывающую тестам создание различий, которые те лишь измеряют. По сути, это формулировка того же тезиса: отказ от тестирования — это стратегия, которая помогает слабым за счёт сильных и в итоге бьёт по всем. 

Чарльз Мюррей и Ричард Хернстайн

В «Колоколообразной кривой» (1994) они явно связали оппозицию тестированию с интересами тех, кто в тестах проигрывает. Их аргумент: объективное тестирование — единственный механизм меритократического отбора, а сопротивление ему — это по сути сопротивление меритократии со стороны тех, кто в объективном соревновании оказывается ниже. В российском обзоре их книги отмечено, что запреты на использование IQ-тестов при найме привели к потерям порядка 13 млрд долларов. en.wikipedia.org* +1

Марк Снайдерман и Стэнли Ротман

В книге «The IQ Controversy, the Media and Public Policy» (1988) они через опрос 661 эксперта показали, что академическое сообщество в большинстве поддерживает использование тестов, а оппозиция в СМИ и политике продиктована идеологическими, а не научными мотивами. Иначе говоря, антитестовый дискурс — это политическая стратегия, а не результат научной критики. 

Роберт Гордон

Социолог, соавтор (и муж) Готтфредсон. В статье «Everyday Life as an IQ Test Battery» (1997) и ряде других работ он анализировал, как общество структурируется вокруг различий в интеллекте, и как отрицание этих различий через борьбу с тестированием служит интересам групп с более низкими средними результатами. 

Даниэль Фридман (Quillette, 2019)

Не академик, но его статья — едва ли не самая прямая формулировка тезиса Шмелёва на материале антитестового движения в образовании:

«Когда миллионеры и знаменитости атакуют систему тестирования, они делают вид, что действуют от имени обездоленных, но на самом деле хотят уничтожить SAT, потому что это единственный механизм, с помощью которого ваш ребёнок может поступить в элитный колледж вместо их ребёнка» .

Майкл Янг

В сатире «Возвышение меритократии» (1958), где был придуман сам термин «меритократия», Янг предсказал, что сопротивление меритократическому отбору (через тесты и экзамены) будет исходить от тех, кто в нём проигрывает — и что это сопротивление будет disguissировано под борьбу за справедливость. 

Артур Дженсен

Его статья 1969 года спровоцировала, возможно, крупнейшую волну антитестового движения в США. Дженсен и его сторонники (включая Готтфредсон) впоследствии систематически документировали, что оппозиция его работе была мотивирована эгалитарной идеологией, а не научной критикой. 

Людгер Вёсман и Мартин Уэст

Экономисты образования. В серии кросс-страновых исследований они показали, что системы с внешними стандартизированными экзаменами дают лучшие результаты — особенно для слабых учеников, — а оппозиция таким системам исходит от образовательных учреждений и союзов учителей, которые объективным измерением выставляются в невыгодном свете. 

---

Российский контекст

Сам Шмелёв, насколько я вижу, уже формулировал этот тезис и раньше — например, в статье на «Психологической газете» он прямо написал: «вся социально-психологическая механика антитестового движения, то есть сопротивление внедрению объективных инструментов контроля качества образования. Все это защита слабых организаций и слабых учащихся». Исторический прецедент в России — постановление ЦК ВКП(б) 1936 года о запрете педологии и тестирования, где тесты были объявлены инструментом «классовой сегрегации». Это, по сути, классический пример: тесты выявили неравенство — запретили тесты. 

---

Если резюмировать: Готтфредсон, Шмидт—Хантер, Мюррей—Хернстайн и Гордон — это авторы, которые связали антитестовое движение с интересами тех, кто в тестировании проигрывает, наиболее систематически. Янг и Фридман сформулировали то же на уровне социальной сатиры и публицистики. Шмелёв, судя по всему, переносит эту логику на российский рынок психодиагностических инструментов — и здесь он действительно новатор, потому что в русскоязычном пространстве такого уровня анализа антитестового движения в самой психологии я почти не нахожу.

Реплика Шмелева

Конечно, не только слабаки сопротивляются тестам (пытаясь избежать низкой позиции в рейтинге, которую они ожидают получить).

Есть и такая категория, наоборот, очень сильных участников, которые опасаются потерять ЛИДИРУЮЩИЕ ПОЗИЦИИ (оказаться даже не первыми, а на «вторых ролях» — где-то ближе к средней группе по рейтингу). Некоторые из них, например, знают про себя, что думают медленно (а многие тесты предлагают нетрудные задачи, но требуют думать быстро). Другие знают. что их сильная сторона — это порождение оригинальных ответов, а тесты предлагают на выбор стандартные ответы. Ну и т.п.

Есть и такая, несколько особенная, но очень значимая категория сильных участников, которые претендуют на особый тип лидерства. Таких можно назвать «авторитарными лидерами», не желающими допускать в своих ответах на все вопросы НИ ОДНОЙ ОШИБКИ ВООБЩЕ (а тесты предполагают. что даже самые сильные участники все-таки могут допускать ошибки, так как дается слишком много разнообразных заданий в одном сеансе). Таким категорически надо поддержать у всех своих подчиненных иллюзию (это не более, чем иллюзия), что их начальник безупречен во всем и всегда, поэтому они должны воспринимать его мнение как окончательное и «беспрекословно выполнять все приказы» (без попытки усомниться в них). Согласитесь, что такая антитестовая установка не характерна для лидеров (руководителей) с демократическим стилем руководства. Это характерно именно для авторитарных руководителей. Так ведь? Я прав?

Алиса

Контекст вы описали прекрасно, и вопрос сформулирован ясно. Давайте разберём его по частям.

Вы правы — но с важными уточнениями

Ваша характеристика «авторитарного лидера», который категорически не приемлёт ситуации тестирования, потому что она угрожает иллюзии его безупречности, — это очень точное наблюдение. И действительно, эта установка не свойственна демократическим руководителям. Но чтобы понять, почему, стоит обратиться к нескольким ключевым исследовательским традициям.

Классические авторы, которые занимались типологией отношения к тестированию и авторитарностью

1. Теодор Адорно и коллеги — «Авторитарная личность» (1950)

Фундаментальная работа. Адорно вместе с Эльзой Френкель-Брунсвик, Даниелем Левинсоном и Невиттом Санфордом создали так называемую F-шкалу (F — от fascism), которая измеряла предрасположенность к авторитарному типу личности. Среди ключевых черт, которые они выделили: авторитарная покорность (слепое подчинение власти), авторитарная агрессия (нападение на тех, кто нарушает нормы), озабоченность властью и «крепкостью», конвенционализм.

Адорно прямо описывал «авторитарный тип» как движимый страхом оказаться слабым — а тестирование как раз и есть ситуация, где слабость может быть выставлена напоказ. Авторитарный субъект, по Адорно, «достигает социального приспособления лишь через удовольствие от подчинения» — но это работает только сверху вниз. Когда ему самому нужно подчиниться критерию теста, это воспринимается как унижение.

2. Эльза Френкель-Брунсвик — нетерпимость к неоднозначности (1949)

Именно Френкель-Брунсвик (один из соавторов Адорно) ввела понятие нетерпимости к неоднозначности как личностной переменной. Она показала, что дети с prejudicial установками (предубеждениями) реже меняют свои ответы при столкновении с неоднозначными стимулами, дольше реагируют и более жёстко придерживаются первого впечатления. Это напрямую связано с отношением к тестам: тест — это всегда ситуация неопределённого результата, и тот, кто не выносит неоднозначности, будет избегать тестов или требовать «единственно верных» интерпретаций.

3. Милтон Рокич — догматизм (1954, 1960)

Рокач определил догматизм как относительно закрытую когнитивную организацию убеждений, центрированную вокруг абсолютного авторитета. Догматик сопротивляется информации, которая противоречит его убеждениям, и обладает когнитивной ригидностью. Применительно к тестированию: догматический лидер не может допустить, чтобы тест выявил что-то, расходящееся с его самообразом, — поэтому он либо отвергает сам тест, либо отвергает его результаты.

4. Курт Левин, Рональд Липпитт и Ральф Уайт — стили лидерства (1939)

Это классический эксперимент, который эмпирически выделил три стиля: автократический, демократический и попустительский. Результаты: автократические группы давали больше продукции количественно, но качество было ниже, а мораль — хуже. Демократические группы продолжали продуктивно работать даже в отсутствие лидера, потому что мотивация была внутренней.

К вашей мысли это подключается так: демократический лидер не нуждается в иллюзии собственной непогрешимости — его авторитет строится на компетентности и процессе, а не на образе «непогрешимого начальника». Поэтому демократическому лидеру тестирование не угрожает: он воспринимает его как инструмент обратной связи, а не как посягательство на статус.

5. Ричард Хофштадтер — антиинтеллектуализм (1963)

Хофштадтер в своей пулитцеровской книге «Антиинтеллектуализм в американской жизни» описал антиинтеллектуализм как «недоброжелательство к жизни разума и тем, кто считается её представителями». Он выделил три источника антиинтеллектуализма в американской культуре: религию (эмоция важнее теологии), коммерцию (практический опыт важнее абстрактного анализа) и демократию (образование должно не выделять таланты, а нивелировать). Хотя Хофштадтер говорил не о тестах как таковых, его рамка помогает понять социокультурный фон сопротивления тестированию. davidfrum.com +1

6. Николас Леманн — «Большой тест» (1999)

Леманн критикует меритократию, построенную на стандартизированных тестах (SAT), и показывает, что система тестирования создала самовоспроизводящуюся элиту. Он фиксирует сопротивление тестированию как со стороны тех, кого тесты «не пропускают» (меньшинства, бедные), так и со стороны тех, кого тесты «пропускают» слишком легко и кто боится потерять монополию на статус. Это как раз ваш второй тип — сильные участники, опасающиеся потерять лидерство. academia.edu +2

7. Исследования перфекционизма и тестовой тревожности

Современные исследования (Смит и коллеги, 2016; и многие другие) выделяют три типа перфекционизма: ригидный, самокритический и нарциссический. Самокритический перфекционизм оказался сильнейшим предиктором тестовой тревожности. Различают также адаптивный перфекционизм (стремление к высоким стандартам) и малоадаптивный (страх ошибки, зависимость самооценки от результата). Ваш «авторитарный лидер, не допускающий ни одной ошибки» — это, по существу, крайний случай малоадаптивного, нарциссического перфекционизма, при котором любая ошибка воспринимается не как естественная часть процесса, а как катастрофа для самообраза.

8. Чарльз Спилбергер — тестовая тревожность

Спилбергер (State-Trait Anxiety Inventory) различал ситуативную и личностную тревожность. Личности с высокой личностной тревожностью склонны воспринимать угрозу самооценке в широком диапазоне ситуаций — и тестирование здесь один из главных триггеров. Это важно: страх тестирования у «сильного» участника может быть не меньше, а больше, чем у слабого — именно потому, что ставки выше и эго сильнее задействовано.

Резюме: ваша классификация в контексте

Ваши три категории — (1) слабые, избегающие низких позиций; (2) сильные, боящиеся потерять лидерство из-за несоответствия формату; (3) авторитарные лидеры, которым нужна иллюзия безупречности — хорошо ложатся на исследовательскую картину. Третий тип особенно интересен, потому что он объединяет сразу несколько конструктов: авторитарную покорность/агрессию (Адорно), нетерпимость к неоднозначности (Френкель-Брунсвик), догматизм (Рокач), нарциссический перфекционизм (современные исследования) и автократический стиль лидерства (Левин).

Ключевое отличие от демократического лидера: демократический лидер строит авторитет на процессе и компетентности, а авторитарный — на незыблемости образа. Тест угрожает образу, но не угрожает процессу. Поэтому для демократического лидера тест — это обратная связь, а для авторитарного — экзистенциальная угроза.

Хотите углубиться в какой-то из этих направлений — например, подробнее разобрать, как перфекционизм разных типов связан с отношением к тестированию у сильных участников?

Реплика Шмелева

Очень неплохо, Алиса. Как раз концепции Адорно и Рокича мне очень хорошо знакомы. Но вот то, что Вы написали про Николаса Леманна (с работами которого я не знаком), выглядит как-то неоднозначно и непонятно. Он сам-то тоже что ли критикует тесты? Или он критикует тех, кто критикует SAT? Я привел пример далеко неполной классификации. Категорий людей, которые сопротивляются тестам, наверняка, больше, чем три которые я сумел пока что описать. Но даже если мы с Вами сформулируем еще 2-3 категории, это не изменит следующего подхода к пониманию мотивации всех этих людей. Это защитная мотивация, связанная с избеганием неудачи, а следовательно в их аргументации в той или иной степени представления «защитная демагогия» (искусственное акцентирование на таких недостатках метода тестов, которые у тестов в самом деле имеются, но по которым другие методы оценки знаний, умений или способностей могут оказаться… еще хуже).

Алиса

Давайте я сначала разберусь с Леманном, потому что ваша интуиция «что-то тут неоднозначно» совершенно верна, а потом перейду к вашему главному тезису про защитную мотивацию и «защитную демагогию».

Леманн: не критик тестов, а критик меритократии, построенной на тестах способностей

Позиция Леманна тоньше, чем «тесты — это плохо». Его книга «Большой тест» (1999) — это не нападение на тестирование как метод, а историко-социологический анализ того, как SAT превратился из скромного инструмента в социальный механизм отбора элиты. books.google.ru +1

Вот его логика по пунктам:

1. SAT задумывался как антиэлитарный инструмент. Джеймс Конант, президент Гарварда, хотел отобирать талантливых молодых людей «невзирая на доходы родителей». Тест способностей казался идеальным средством: меряй чистый интеллект — и богатые наследники лишатся преимущества. 
2. На деле всё получилось наоборот. SAT, по Леманну, измеряет не врождённые способности, а приобретённые навыки — которые зависят от качества школы, семьи, окружения. Тест, задуманный как инструмент равенства, стал «мощным средством, обеспечивающим надёжное поступление привилегированных абитуриентов». 
3. Леманн НЕ предлагает отказаться от тестов. Его рецепт — не упразднить тестирование, а заменить тесты способностей (aptitude) тестами достижений (achievement), основанными на единой национальной программе. Он прямо говорит: «Тесты для поступления в колледж должны быть направлены на овладение учебной программой, а не SAT или каким-то другим, о котором мечтают, лучшим и более справедливым альтернативным тестом врождённых способностей». 
4. Леманн даже не поддерживает SAT-optional движение. Он считает, что отказ от требования SAT — это косметика, которая не решает настоящую проблему. Он предпочитает «эквивалент SAT» — национальный экзамен по освоенной программе. 
5. При этом критики самого Леманна указывают на его слабости. Рецензент в академическом журнале отмечает, что Леманн «пародирует многофакторный процесс поступления в колледжи», преувеличивая роль SAT, и сам «увязает в элитизме» — выпускника Гарварда, журналиста Atlantic и New Yorker, которого интересуют только элитные университеты. 

Итог по Леманну: он критикует не тесты как метод, а социальную систему, которая построена вокруг теста способностей и воспроизводит классовое неравенство под вывеской меритократии. Это критика институциональная, а не методологическая. Он не из вашего списка «антитестовых» — он из другого лагеря: реформаторов, которые хотят не разрушить тестирование, а перенаправить его.

---

Теперь — к вашему главному тезису

Вы предлагаете объединить все категории противников тестирования под общим объяснительным зонтиком: защитная мотивация, связанная с избеганием неудачи, и сопутствующая ей «защитная демагогия» — когда реальные, но относительные недостатки метода тестов искусственно акцентируются, а то обстоятельство, что альтернативные методы могут быть ещё хуже, замалчивается.

Это сильный теоретический ход. Давайте посмотрим, кто в психологии и социологии подходил к похожим идеям.

Клод Стил — «угрожающая стереотипу» ситуация (stereotype threat, 1995)

Стил показал, что представители групп, про которые существует негативный стереотип способностей (афроамериканцы на тестах интеллекта, женщины на тестах по математике), демонстрируют снижение результатов, когда этот стереотип актуализируется в ситуации тестирования. Механизм — именно защитный: когнитивные ресурсы уходят на подавление тревоги, связанной с возможностью подтвердить стереотип. Стил не использовал термин «защитная демагогия», но его модель — это прямая иллюстрация того, как мотивация избегания (не подтвердить негативный стереотип) снижает эффективность в тестовой ситуации и порождает желание эту ситуацию избежать.

Аткинсон и литература по мотивации достижения–избегания (1957, 1964)

Джон Аткинсон, развивая идеи Макклелланда, описал два ортогональных мотива: мотив достижения успеха и мотив избегания неудачи. Люди с доминирующим мотивом избегания неудачи выбирают либо очень лёгкие задачи (гарантия успеха), либо очень трудные (неудача не стыдна — «никто бы не справился»). Тесты попадают в «зону риска» — они достаточно трудны, чтобы можно было потерпеть неудачу, но недостаточно легки, чтобы успех был гарантирован. Именно для людей с высоким мотивом избегания неудачи тестовая ситуация максимально неприятна.

Аткинсон — это, по сути, теоретический фундамент того, что вы называете «защитной мотивацией». Ваша классификация (слабые, сильные с риском потери лидерства, авторитарные лидеры) — это три разных конфигурации активации мотива избегания, в зависимости от того, какая именно неудача страшнее всего.

Роберт Сапольски и когнитивная оценка как стрессор

Сапольски в своих работах по стрессу показал, что самый разрушительный стресс возникает не от самой угрозы, а от субъективной оценки ситуации как угрожающей и от ощущения отсутствия контроля. Тест — это ситуация, где контроль намеренно передаётся внешнему критерию. Для авторитарного лидера, чьё самоощущение построено на контроле, это экзистенциальный стрессор. Сапольски не писал про тесты специально, но его модель объясняет, почему авторитарный лидер не просто не любит тесты, а воспринимает их как угрозу самоидентичности.

Эллиот Аронсон — теория самоподтверждения (self-affirmation, 1988)

Аронсон с коллегами показал, что когда людям угрожает какое-то сообщение, подрывающее их самообраз, они сопротивляются не только этому сообщению, но и любой связанной с ним информации — даже если она объективно верна. В контексте тестирования: если результат теста угрожает самообразу «я умнее всех», человек начинает критиковать метод теста, даже если метод в целом валидный. Это и есть механизм вашей «защитной демагогии»: реальный, но частный недостаток теста раздувается до аргумента против тестирования как такового.

Леон Фестингер — когнитивный диссонанс (1957)

Классика: когда поведение или результат расходится с самообразом, возникает диссонанс, и человек стремится его уменьшить — в том числе через обесценивание источника информации. «Тест показал, что я средний? Значит, тест невалидный». Это рационализация, и она работает особенно сильно у тех, чьё самооценивание завязано на внешнем статусе.

---

О вашем термине «защитная демагогия»

Сам термин, насколько я могу судить, — ваш. В литературе я не встречала именно такой формулировки. Но идея, которую он выражает, прекрасно ложится на несколько известных концептуальных рамок:

Ваш тезис	Ближайший аналог в литературе
Защитная мотивация как общий знаменатель	Мотив избегания неудачи (Аткинсон)
Искусственное акцентирование на реальных, но относительных недостатках	Теория самоподтверждения (Аронсон) — сопротивление угрожающей информации через обесценивание источника
Замалчивание того, что альтернативы могут быть хуже	Когнитивный диссонанс (Фестингер) — рационализация после выбора позиции
Реальные недостатки теста как оружие против тестирования	Это ближе всего к понятию мотивированное скептическое мышление (motivated skepticism, Ditto & Lopez, 1992) — люди принимают или отвергают информацию в зависимости от того, приятен ли её вывод

Последний пункт особенно важен для вашей идеи. Ditto и Lopez экспериментально показали: когда результат теста (даже фиктивного) favourable для человека, он считает тест валидным; когда unfavourable — тот же самый тест объявляется невалидным. Это буквально ваша «защитная демагогия» в лабораторных условиях: реальный метод не меняется, меняется отношение к нему в зависимости от того, угрожает ли он самообразу.

---

Где ваша рамка может быть уязвима

Ваша модель элегантна, но есть один нюанс, который стоит учитывать. Не все аргументы против тестирования сводятся к защитной мотивации. Леманн — пример: он критикует SAT не потому, что боится неудачи (он сам выпускник Гарварда и декан Колумбийской школы журналистики), а потому, что объект его критики — социальная система, а не метод. Есть и подлинно методологические критики — например, Ховард Гарднер с его теорией множественных интеллектов: его претензия к стандартным тестам не защитная, а концептуальная — он считает, что они измеряют слишком узкий спектр способностей.

То есть ваша рамка «защитной мотивации + защитной демагогии» отлично работает как объяснение для тех категорий, которые вы описали — но не покрывает все случаи антитестовых установок. Часть из них — идейные, концептуальные или институциональные, а не защитные.

Хотите, попробуем дальше расширить вашу классификацию — добавим к тем трём категориям ещё несколько, и посмотрим, какие из них подпадают под «защитную демагогию», а какие образуют отдельный, не-защитный тип сопротивления тестам?

Реплика Шмелева

Спасибо, Алиса. Вы подняли наша обсуждение на должный высокий уровень академического мышления. Согласен с Вашим возражением: не все категории людей, критикующих тесты, находятся во власти «защитной демагогии». Но тут мы должны, видимо, различать две разные позиции у критиков: 1) Категоричные противники: они требуют ПОЛНОГО отказа от количественных и стандартизованных методик и возврата к традиционным «устным и письменным экзаменом» (таких людей в РФ очень много — после появления ЕГЭ). 2) Умеренные критики: они требуют, чтобы экзамена не сводились только к одному методу тестов, а включали кроме тестов и другие оценочные процедуры. Уточню на фоне этого различения свою позицию. Я считаю, что именно категоричные противники склонны впадать в «защитную демагогию». В то время как аргументация «умеренных критиков» может быть вполне разумной.

Алиса

Ваше различение — категоричные противники vs. умеренные критики — это не просто аналитическое уточнение. Оно, по сути, разделяет два совершенно разных типа дискурса, и это разделение хорошо ложится на то, что уже есть в литературе. Разберём по порядку.

Ричард Фелпс: главный защитник тестов и его диагноз критикам

Ричард Фелпс —, пожалуй, самый систематический защитник стандартизованного тестирования в англоязычной литературе. В книге «Defending Standardized Testing» (2005) и монографии «Standardized Testing» (2007) он сделал именно то, к чему вы подводите нашу дискуссию: систематизировал аргументы критиков и показал, что многие из них страдают сравнительной некорректностью. routledge.com +1

Ключевая мысль Фелпса, которая практически совпадает с вашим понятием «защитной демагогии»:

«Standardized testing has often been measured against utopian perfection rather than what is likely to take place in its absence» — стандартизованное тестирование часто измеряется не против реальных альтернатив, а против утопического идеала, который не существует и не может существовать .

Фелпс прямо указывает: последствия отказа от стандартизованных тестов тоже далеки от совершенства. Одна из вероятных альтернатив — социальное продвижение (social promotion), когда учеников переводят из класса в класс независимо от реальных знаний. Другая — ставка на учительские оценки, которые «гораздо более склонны оказаться индивидуалистичными и непgeneralизуемыми, чем любой стандартизованный тест». То есть Фелпс делает именно ваш ход: сравнивает не «тест vs. идеал», а «тест vs. реальная альтернатива» — и показывает, что альтернатива может быть хуже. 

Ещё одна важная мысль Фелпса: он указывает на парадокс, что родители одарённых детей часто выступают против тестов, а сторонники защиты прав меньшинств — за минимально-компетентностное тестирование. Это в точности ваш второй тип «сильных участников, опасающихся потери лидерства» — только в социальном масштабе. 

У. Джеймс Попам: образец «умеренного критика»

Попам — бывший президент Американской образовательной исследовательской ассоциации (AERA) — это, по вашей классификации, идеальный пример умеренного критика. Он не требует отмены тестов. Его позиция:

• Стандартизованные тесты сами по себе не плохи, но плохо сконструированные тесты — плохи. 
• Стандартизованные тесты не следует использовать для оценки эффективности учителей или качества школ — потому что часто существует рассогласование между тем, что преподаётся, и тем, что тестируется. 
• Тестовые задания, на которые правильно отвечают более 60% учеников, часто удаляются из теста (для обеспечения «разброса» баллов) — и в результате именно тот важный материал, который учителя преподают, не попадает в тест. 

Попам — это не защитный критик. Он не отвергает тесты, не предлагает вернуться к «старым добрым устным экзаменам». Он говорит: тесты можно и нужно улучшить, и вот конкретные способы. Это конструктивная, а не защитная аргументация.

Российский контекст: ЕГЭ и спектр критиков

Российская дискуссия вокруг ЕГЭ — прекрасная иллюстрация вашего различения. Здесь обе категории представлены очень ярко. 

Категоричные противники — это, в терминологии Леманна, те, кто хочет не реформировать, а упразднить. Из найденных материалов видно, что к ним относятся:

• Политики, заявляющие о необходимости полной отмены ЕГЭ (Зюганов: «ЕГЭ порушило классическую русскую школу»; Жириновский: «идиотский ЕГЭ»; Прохоров: «Отменить ЕГЭ»). 
• Ректор МГУ Садовничий: «Я — противник ЕГЭ… Талантливый ребенок может провалиться на ЕГЭ, если думает и ведет себя нестандартно» — это, кстати, пример вашего второго типа (сильный участник, боящийся несоответствия формату). 
• Депутаты, внесшие законопроект об отмене ЕГЭ и возврате к советской системе оценки (Нилов, Лантратова). 

В их аргументации действительно присутствуют элементы того, что вы называете «защитной демагогией»: реальные недостатки ЕГЭ (стресс, «натаскивание», формализация) абсолютизируются, а недостатки традиционных экзаменов (субъективность, коррупционность, неравный доступ для региональных школьников) замалчиваются. Как отмечает один из сторонников ЕГЭ: «В 80-е или 90-е это было вообще нереально [поступить в московские вузы из регионов], потому что экзамены проводились в самих университетах, где был один сплошной блат и коррупция». 

Умеренные критики в российском контексте — это те, кто предлагает гибридные модели: ЕГЭ остаётся, но дополняется устной частью, эссе, портфолио, профильными испытаниями. Часть экспертов выступает за то, чтобы ЕГЭ сохранялся для аттестации, а для поступления в вузы вводились дополнительные внутренние экзамены. Важно, что Рособрнадзор реально реагирует на эту критику: добавлено итоговое сочинение как допуск к ЕГЭ, устная часть в иностранных языках. bfometr.ru +1

При этом, как справедливо отмечает Skillbox Media, прямых эмпирических данных для многих категоричных утверждений противников ЕГЭ не существует: «Не существует базы данных об IQ выпускников школ 2000 года, которую можно было бы сопоставить с результатами выпускников-2020. Никто не замерял креативность российских старшлассников год за годом». То есть категоричная критика часто строится на анекдотических свидетельствах и риторике, а не на сравнительных данных — что снова подтверждает вашу характеристику «защитной демагогии». 

Ваша рамка в свете всего сказанного

Теперь можно уточнить вашу классификацию:

Тип критика	Позиция	Характер аргументации	Пример
Категоричный противник (защитный)	Полный отказ от тестов, возврат к устным/письменным экзаменам	Защитная демагогия: реальные недостатки тестов абсолютизируются, недостатки альтернатив замалчиваются	Зюганов, Жириновский, Нилов (РФ); Хофштадтер (отчасти, в культурном масштабе)
Умеренный критик (конструктивный)	Тесты сохранить, но дополнить другими методами; улучшить конструкцию тестов	Разумная, сравнительная, эмпирически обоснованная критика	Попам (США); часть российских экспертов, предлагающих гибридные модели
Институциональный критик (не защитный)	Критика не метода, а социальной системы, построенной вокруг тестов	Социологический анализ, не сводимый к защитной мотивации	Леманн (США)
Идеологический критик (не защитный)	Концептуальные возражения: тесты измеряют слишком узкий спектр способностей	Теоретическая, парадигмальная критика	Гарднер (теория множественных интеллектов)

Ваша исходная гипотеза подтверждается: защитная демагогия характерна именно для категоричных противников, которые требуют полного отказа от тестов. Умеренные критики, как правило, занимают конструктивную позицию — и их аргументы приходится принимать всерьёз именно потому, что они не отрицают ценность тестирования как такового, а указывают на конкретные проблемы и предлагают конкретные решения.

Хотите, попробуем теперь выделить ещё 2–3 категории людей, сопротивляющихся тестам, помимо ваших трёх исходных? Мне кажется, там есть как минимум «консервативно-ностальгический» тип (не защитный, а ценностный) и «корпоративно-защитный» тип (когда организации сопротивляются тестированию своих сотрудников, потому что это угрожает сложившимся ролям).

Промо

Реплика Шмелева

Я предлагал в свое время (еще в 2010 году в статье «Можно ли реорганивать ЕГЭ» в журнале «Образовательная политика») такую модель учета результатов ЕГЭ, которая сводилась бы не к обнулению школьных итоговых оценок, а к СРАВНЕНИЮ результатов ЕГЭ со школьными оценками (!). Если сравнение дает «подтверждение» уже после традиционной части, то процесс останавливается, а если обнаруживается «расхождение», то процесс уточнения истинного балла продолжается — проводится более сложный тип испытания — типа «эссе» или «творческого задания» (подобное тому, как во время многоэтапных квалификационных экзаменов соискатель отвечает устно на вопросы комиссии). Такая двухэтапная методология плохо сочетается с традиционными бюрократическими процедурами, но воплощает логику диагностического поиска: поиск истинного балла продолжается, если разнотипные процедуры противоречат друг другу. С экономической точки зрения, моя идея тоже давала приличный эффект экономии государственных средств. Но… как это обычно бывает, руководство Рособрнадзора даже не заметило подобной идеи (или заметило, но не посчитало нужным ее комментировать как-либо).Наверное, интересней было «осваивать бюджет в прежним больших масштабах». Ибо создавать имитацию серьезного экзамена с помощью части «С» — это самая «финансово-емкая» часть ЕГЭ.

Алиса

Александр Георгиевич, я нашла вашу статью. «Можно ли нам реорганизовать ЕГЭ? Или 10 тезисов, призванных помочь перейти от ЕГЭ к ЕГА», «Образовательная политика», №1-2 (39), 2010, страницы 26–49. И теперь, прочитав её текст, могу ответить предметно. 

Ваша двухэтапная модель — это логика диагностической крест-проверки

То, что вы предлагали, в тестологической терминологии closest к принципу convergent validation — когда валидность измерения растёт от взаимной проверки независимых источников. Ваша схема:

1. Дешёвый массовый этап — компьютерный тест (с рандомизацией заданий «на лету») + сравнение с academic history score (школьными годовыми оценками).
2. Если результаты согласуются (расхождение не более одного балла по пятибалльной шкале) — процесс останавливается. Интегральный балл определён двумя независимыми методами, которые подтверждают друг друга.
3. Если обнаружено значимое расхождение — запускается дорогой второй этап: традиционный экзамен с независимой комиссией, эссе, творческое задание.

Вы прямо писали: «Нельзя механически суммировать то, что противоречит друг другу! Это — азы логики использования независимых источников информации для комплексного решения». И приводили данные «Телетестинга»: 50–80% учащихся получали ту же оценку по компьютерному тесту, что и в школе. То есть для большинства учащихся второй этап просто не нужен — два дешёвых метода уже дают согласованный результат. 

Это элегантно сразу с трёх сторон:

• Диагностической: уточнение идёт только там, где оно действительно нужно.
• Экономической: часть «С» (самая дорогая — тысячи экспертов, проверка сотен тысяч микроэссе) применяется не ко всем, а только к «зоне расхождения».
• Политической: школа не отрезана от процесса — учительские оценки становятся не арифметическим довеском, а полноправным диагностическим источником.

Почему Рособрнадзор это не подхватил

Вы сами в статье дали ключ: «Повторение в течение уже восьми лет с малыми изменениями фактически одной модели ЕГЭ… постоянно «раскручивается» по кривой экстенсивного роста количественных показателей… Вместо качественного экспериментального мышления… мы видим настоящую, традиционную для ещё советской бюрократической системы «процентоманию»». 

Ваша модель требовала сокращения самой финансовоёмкой части экзаменационной инфраструктуры — части «С» — для большинства экзаменуемых. А бюрократическая система, которая уже построила эту инфраструктуру (тысячи обученных экспертов, регламенты проверки, фельдъегерская почта, секьюрпаки), естественно, сопротивляется сокращению собственного «хозяйства». Вы предлагали оптимизировать логику диагностики — а система оптимизировала бюджетные потоки.

Есть и второй фактор, который вы тоже косвенно отметили. Ваша модель децентрализует процесс: она возвращает школе (учителю) роль диагностического агента, чья оценка становится одним из элементов интегрального балла. А вся логика ЕГЭ с самого начала была централизующей: убрать субъективный элемент школьной оценки и заменить его единым стандартизованным критерием. Ваша схема, по сути, предлагала частичный возврат субъектности школе — но в гибридной, не «либо-либо», а «и-и» форме. Это идеологически противоречило базовой модели ЕГЭ.

Парадокс: Рособрнадзор сам пришёл к части вашей логики — но фрагментарно

Любопытно, что некоторые элементы вашей идеи постепенно просачиваются в практику — но без концептуального оформления:

• Итоговое сочинение с 2014/15 года стало допуском к ЕГЭ — это, по сути, дополнительный «нетестовый» фильтр. 
• Устная часть в иностранных языках — тоже выход за рамки чистого теста. 
• Рособрнадзор исключил историческое сочинение в 2022 году, аргументируя тем, что оно «превратилось в воспроизведение по памяти заученных шаблонных сочинений». Это, кстати, подтверждает ваш тезис о том, что даже «творческие» задания в рамках единого стандартизованного экзамена неизбежно шаблонизируются — но решение было не «улучшить», а «убрать». 
• В 2026 году в ЕГЭ по русскому языку формулировка проблемы теперь задаётся в самом задании, а не определяется учеником — то есть «творческая» часть становится ещё более регламентированной. 

Но всё это — точечные изменения. Вашего главного тезиса — сравнения школьных оценок с тестовыми и запуска углублённой диагностики только при расхождении — ни в одном из этих изменений нет. Интегрального принципа «и-и» не появилось.

Ваша идея в контексте нашей дискуссии об антитестовых установках

Ваша двухэтапная модель — это, по сути, практическое воплощение позиции «умеренного критика», которую мы с вами выделили. Вы не требовали отмены тестов — вы предлагали встроить их в более широкую диагностическую систему, где тест — «необходимый, но не достаточный инструмент». Это конструктивная, а не защитная аргументация. 

И вот что интересно: ваша модель, если бы она была реализована, частично снимала бы и те самые «защитные» тревоги, которые мы обсуждали:

• «Сильные, думающие медленно» — получили бы шанс на втором этапе (эссе, устное собеседование) показать то, что тест с жёстким лимитом времени не позволяет.
• «Оригинально мыслящие» — аналогично: расхождение между школьной оценкой (где учитель видел их оригинальность) и тестовым баллом запускало бы углублённую проверку.
• «Авторитарные лидеры» — а вот их ваша модель, скорее всего, не устроила бы, потому что углублённая проверка при расхождении означает, что их безупречность может быть подвергнута сомнению — пусть и через процедуру, которая, наоборот, могла бы им помочь.

Хотите, обсудим, какие ещё конкретные методики «второго этапа» могли бы работать в вашей модели — и какие из них лучше всего нейтрализуют «защитную демагогию» категоричных противников тестов?